Olrs.ru / Конкурс




забыли пароль ?

Шекспировы сонеты (81-100)


Один ли плакать стану над тобой,
Твои ли слёзы мне прощаньем будут?
Противясь смерти, памятью людской
Тебя восславят, а меня забудут.
Ты заслужил бессмертие в веках,
Скончаюсь я – и с тем умру для мира;
В простой могиле мой истлеет прах,
Твоим же монументом станет лира.
Сберечь тебя поможет нежный стих,
В котором все слова не будут лживы;
В других наречьях, в языках других
Переживёшь всех тех, что ныне живы.
Моим пером прославленный в стихах,
Воскреснешь ты дыханьем на устах.


OR shall I live your epitaph to make,
Or you survive when I in earth am rotten,
From hence your memory death cannot take,
Although in me each part will be forgotten.
Your name from hence immortal life shall have,
Though I (once gone) to all the world must die;
The earth can yield me but a common grave,
When you intombed in men's eyes shall lie:
Your monument shall be my gentle verse,
Which eyes not yet created shall o'er-read,
And tongues to be your being shall rehearse,
When all the breathers of this world are dead;
You still shall live (such virtue hath my pen)
Where breath most breathes, even in the mouths of men.


И ты опять не с Музою моей,
Теперь стихи иных предпочитаешь,
Хвалебных слов восторженный елей,
С почтением в подарок принимаешь.
Умом ты, как и внешностью – богат,
Мои стихи – они тебя не стоят,
Ты жаловать поэтов разных рад,
Которые хвалою удостоят.
Что ж, продолжай, вокруг пиитов рой,
Владеющих новаторским приемом,
В моей поэзии – прекрасен ты собой,
Я отразил тебя правдивым словом.
А тот, кто изощряется в стихах,
Воспеть готов румяна на щеках.


I GRant thou wert not married to my Muse,
And therefore mayst without attaint o'erlook
The dedicated words which writers use
Of their fair subjects, blessing every book.
Thou art as fair in knowledge as in hue,
Finding thy worth a limit past my praise,
And therefore art inforced to seek anew
Some fresher stamp of the time-bettering days.
And do so, love; yet when they have devised
What strained touches rhetoric can lend,
Thou, truly fair, wert truly sympathised
In true plain words by the true-telling friend;
And their gross painting might be better used
Where cheeks need blood; in thee it is abused.


Изволь, я знал, что побеждает лесть
И оттого, мой друг, тебе не льстил,
Предполагая, что превыше честь
Любых речей, что мир произносил.
Не посвящал тебе я слов пустых,
Поскольку ты достоинство само,
А перьями в желаниях благих
Достоинства представить не дано.
И ты теперь меня за то коришь,
Считая, что молчание – мой грех,
Безмолвием я сохраняю лишь
Твою красу от лживой лести всех.
Такую жизнь хранит прекрасный взор,
Тут не поможет двух поэтов спор!


I Never saw that you did painting need,
And therefore to your fair no painting set;
I found (or thought I found) you did exceed
The barren tender of a poet's debt:
And therefore have I slept in your report,
That you yourself, being extant, well might show
How far a modern quill doth come too short,
Speaking of worth, what worth in you doth grow.
This silence for my sin you did impute,
Which shall be most my glory, being dumb,
For I impair not beauty, being mute,
When others would give life, and bring a tomb.
There lives more life in one of your fair eyes
Than both your poets can in praise devise.


Величьем слово сможет превзойти
Хвалу, что ты один такой на свете
Способный так естественно цвести,
Как могут расцветать одни лишь дети.
В заложниках у слов любой поэт
И оттого лишен, порою, чести,
Но с правдой о тебе его сонет
Переживёт века без всякой лести.
Пером своим, копируя тебя,
Отнюдь, не ухудшая совершенства,
Тем самым обессмертит он себя,
Взывая к ощущениям блаженства.
Укрыты в похвале призрение и ложь,
Бывает, что ты сам на похвалу похож.


WHo is it that says most which can say more
Than this rich praise – that you alone are you,
In whose confine immured is the store
Which should example where your equal grew?
Lean penury within that pen doth dwell
That to his subject lends not some small glory,
But he that writes of you, if he can tell
That you are you, so dignifies his story:
Let him but copy what in you is writ,
Not making worse what nature made so clear,
And such a counterpart shall fame his wit,
Making his style admired every where.
You to your beauteous blessings add a curse,
Being fond of praise, which makes your praises worse.


Молчу теперь, внимая Музам прочим:
Поэтов слог воистину отточен –
Хвалебными речами дружный хор
Твои красоты славит с давних пор.
Не говорю, но соглашаюсь с ними.
Твой образ в мыслях у меня отныне
Прекраснее, чем все творенья их.
Твержу «Аминь!» на каждый новый стих,
Не вслух себе: «Все верно это!»,
Но к первым строчкам каждого поэта
Сердечности добавлю, что таю
И настоящую к тебе любовь мою.
Талантлив стих, прекрасен, свеж и нов.
Моя любовь превыше всяких слов!


MY tongue-tied Muse in manners holds her still,
While comments of your praise, richly compiled,
Reserve their character with golden quill
And precious phrase by all the Muses filed.
I think good thoughts, whilst other write good words,
And like unlettered clerk still cry 'Amen'
To every hymn that every spirit affords
In polished form of well-refined pen.
Hearing you praised, I say, "Tis so, 'tis true',
And to the most of praise add something more;
(But that is in my thought, whose love to you
(Though words come hindmost) holds his rank before.
Then others for the breath of words respect,
Me for my dumb thoughts, speaking in effect.


Возможно, что его великий слог,
Стремясь к пиратскому трофею,
Преградой стал, чтоб я стихом не мог
Чувств выразить, которыми владею?
Иль техникой, копируя других,
Он превзошел, меня лишая речи?
Не дело рук его, не демонов ночных
Моих стихов погашенные свечи;
Ни он и ни его духовный друг,
Что знаниями пичкает ночами,
Не могут предъявить мне мой испуг
В том, что молчу забитый их речами;
Быть в восхищении нашел предлог:
Теряю я тебя и стихотворный слог.


WAs it the proud full sail of his great verse,
Bound for the prize of all-too-precious you,
That did my ripe thoughts in my brain inhearse,
Making their tomb the womb wherein they grew?
Was it his spirit, by spirits taught to write
Above a mortal pitch, that struck me dead?
No, neither he, nor his compeers by night
Giving him aid, my verse astonishnd.
He, nor that affable familiar ghost
Which nightly gulls him with intelligence,
As victors, of my silence cannot boast;
I was not sick of any fear from thence;
But when your countenance filled up his line,
Then lacked I matter, that infeebled mine.


Фатально всё, прощай, мой дорогой:
Себе ты, вероятно, знаешь цену,
Распоряжаться волен ты собой,
Я ж обстоятельствам ищу подмену.
Как я могу без милости твоей
В реальности свиданий быть уверен?
Права твои – они моих ценней,
Патент на обладанье – мной утерян.
Великодушие своё ты не ценил,
Когда во мне, быть может, ошибался;
Скорей всего, мне встречи не дарил,
Чтоб стремиться я к тебе старался.
Ты яркий свет в моём прекрасном сне,
И как король ты недоступен мне.


FArewell, thou art too dear for my possessing,
And like enough thou know'st thy estimate:
The charter of thy worth gives thee releasing;
My bonds in thee are all determinate.
For how do I hold thee but by thy granting,
And for that riches where is my deserving?
The cause of this fair gift in me is wanting,
And so my patent back again is swerving.
Thy self thou gav'st, thy own worth then not knowing,
Or me, to whom thou gav'st it, else mistaking;
So thy great gift, upon misprision growing,
Comes home again, on better judgement making.
Thus have I had thee as a dream doth flatter,
In sleep a king, but waking no such matter.


Возможно, ты намерен перед светом
Мои достоинства насмешкою задеть,
Не стану осуждать тебя за это,
Досаду горькую смогу перетерпеть.
Поскольку, зная все свои пороки,
В открытую их стану представлять.
Меня покинешь, но наступят сроки,
Когда ты станешь в обществе блистать.
И от того я в выигрыше буду,
Ведь мысленно с любовью о тебе
Свои обиды просто позабуду,
Твои обиды – припишу себе.
Сама любовь тебе принадлежит,
Так что снесу любую боль обид.


WHen thou shalt be disposed to set me light,
And place my merit in the eye of scorn,
Upon thy side against myself I'll fight,
And prove thee virtuous, though thou art forsworn:
With mine own weakness being best acquainted,
Upon thy part I can set down a story
Of faults concealed wherein I am attainted,
That thou in losing me shall win much glory;
And I by this will be a gainer too,
For, bending all my loving thoughts on thee,
The injuries that to myself I do,
Doing thee vantage, double vantage me.
Such is my love, to thee I so belong,
That for thy right myself will bear all wrong.


Скажи, что бросил, низость обличая –
Представлю прегрешения свои;
Споткнулся, говори, что я хромаю –
Приму все осуждения твои.
Любовь моя! Меня не опозоришь,
Предав разрыву надлежащий вид.
Своею властью может мне позволишь,
Внушить тебе, что я тобой забыт?
Не появлюсь я там, где ты бываешь,
Не стану слов любви произносить,
Коль осквернят – меня ты не узнаешь,
Поскольку вид сумею изменить.
Фиглярничать против себя я стану,
Фигляру почесть, право, не по сану.


SAy that thou didst forsake me for some fault,
And I will comment upon that offence;
Speak of my lameness, and I straight will halt,
Against thy reasons making no defence.
Thou canst not (love) disgrace me half so ill,
To set a form upon desired change,
As I'll myself disgrace, knowing thy will:
I will acquaintance strangle and look strange,
Be absent from thy walks, and in my tongue
Thy sweet beloved name no more shall dwell,
Lest I (too much profane) should do it wrong,
And haply of our old acquaintance tell.
For thee, against myself I'll vow debate,
For I must ne'er love him whom thou dost hate.

Сонет XC

Так покидая, уходи сейчас,
Пока я с этим миром в страшной ссоре;
Унизь меня с Фортуной в горький час,
Не став первопричиной в этом горе.
Не возвращайся, если избежать
Придется нам теперешней печали:
К ночам безумным станем добавлять
Дожди, в которых ложь скрывают дали.
Решил расстаться – не бросай потом,
Когда улягутся пустые страсти.
Явись ко мне, едва ворвутся в дом,
Зловещим роком беды и напасти.
Абсурдна боль от горестей иных,
Когда любовь не жалует двоих.


THen hate me when thou wilt, if ever, now
Now while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of Fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss.
Ah do not, when my heart has scaped this sorrow,
Come in the rearward of a conquered woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.
If thou wilt leave me, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite,
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of Fortune's might;
And other strains of woe, which now seem woe,
Compared with loss of thee, will not seem so.

Сонет XCI

Сословием гордятся и искусством,
Богатством и сноровкою своей,
Нарядом модным, но порой безвкусным;
Тот – любит гончих, этот – лошадей.
Земные радости достойны уваженья,
В них каждый что-то ищет для себя
И многие находят наслажденье,
Но это всё теперь не для меня:
Любовь – она намного превосходит
Происхождение, богатство и наряд;
Когда твоя любовь ко мне приходит –
Земное умножается сто крат.
Вина одна: любви твоей не знать
А потеряв её, всё в мире потерять.


SOme glory in their birth, some in their skill,
Some in their wealth, some in their body's force,
Some in their garments, though new-fangled ill,
Some in their hawks and hounds, some in their horse;
And every humour hath his adjunct pleasure,
Wherein it finds a joy above the rest;
But these particulars are not my measure:
All these I better in one general best.
Thy love is better than high birth to me,
Richer that wealth, prouder than garments' cost,
Of more delight than hawks and horses be;
And having thee, of all men's pride I boast:
Wretched in this alone, that thou mayst take
All this away, and me most wretched make.

Сонет XCII

Беспечен ты, но не предай в разлуке;
(Да, несомненно, ты навеки мой),
Мою любовь ты обретёшь на муки –
Прошу, оберегай её собой.
Зла худшего не станем опасаться,
Но наш разрыв случайным может стать.
Я честен пред тобой, могу сознаться,
Но как твои поступки мне узнать?
Непостоянством чувств меня не мучай,
Так жизнь мою ты сможешь уберечь;
В любви к тебе мне дорог каждый случай:
Счастливым быть иль в счастье умереть.
Бывает счастье, что не запятнаешь?
Ты скрытным станешь – как о том узнаешь.


BUt do thy worst to steal thyself away,
For term of life thou art assured mine,
And life no longer than thy love will stay,
For it depends upon that love of thine.
Then need I not to fear the worst of wrongs,
When in the least of them my life hath end;
I see a better state to me belongs
Than that which on thy humour doth depend.
Thou canst not vex me with inconstant mind,
Since that my life on that revolt doth lie.
О what a happy title do I find,
Happy to have thy love, happy to die!
But what's so blessed-fair that fears no blot?
Thou mayst be false, and yet I know it not.


Стерплю я все художества твои,
Играя роль обманутого мужа
Желая, чтобы ложь твоей любви
Внутри осталась, не рвалась наружу.
Твои глаза пусть скроют неприязнь
И бывших чувств коварную измену:
Во внешних отношениях, боязнь
Дурных поступков, нам идет на смену.
Но небо сотворившее тебя,
Объединила внешность с благородством;
Когда ко мне вернёшься не любя,
Не порти облик внутренним уродством.
Хвалила Ева плод и ела томно,
И словно плод твоя любовь греховна!


SO shall I live, supposing thou art true,
Like a deceived husband; so love's face
May still seem love to me, though altered new;
Thy looks with me, thy heart in other place:
For there can live no hatred in thine eye,
Therefore in that I cannot know thy change.
In many's looks, the false heart's history
Is writ in moods and frowns and wrinkles strange,
But heaven in thy creation did decree
That in thy face sweet love should ever dwell;
What e'er thy thoughts or thy heart's workings be,
Thy looks should nothing thence but sweetness tell.
How like Eve's apple doth thy beauty grow,
If thy sweet virtue answer not thy show!

Сонет XCIV

Тот, кто насильно этот мир меняет,
Кто явные способности таит,
Кто о любви твердит, но не страдает,
Неколебим и холоден на вид –
По праву обретёт пренебреженье
Всевышнего, себя же сохранив.
Им кажется, что в них одних уменье,
У остальных – сплошной речитатив.
Цветок, рождённый в ароматах лета
Конечно, расцветает для себя,
Но если для цветка не хватит света,
Он в сорняках погибнет не любя.
Фатально всё. Сюжет, увы, не нов,
Лишь лилий тлен противней сорняков.


THey that have pow'r to hurt, and will do none,
That do not do the thing they most do show,
Who, moving others, are themselves as stone,
Unmoved, cold, and to temptation slow –
They rightly do inherit heaven's graces,
And husband nature's riches from expense;
They are the lords and owners of their faces,
Others but stewards of their excellence.
The summer's flow'r is to the summer sweet,
Though to itself it only live and die,
But if that flow'r with base infection meet,
The basest weed outbraves his dignity:
For sweetest things turn sourest by their deeds;
Lilies that fester smell far worse than weeds.

Сонет XCV

Хотя милы постыдные дела,
Они как червоточина у розы,
Что пятнами по красоте пошла.
Твоих грехов всегда достойны позы!
Свидетели событий твоих дней,
Употребив фривольность выражений,
Не осуждают, а в хвале своей
Упоминают имя развлечений.
Жилища нет надёжней и верней
Там где твои пороки обитают;
Скрывая пятна красоты твоей,
Тебя же совершенством наделяют.
Таи достоинства, которыми хорош,
Тогда в дурных руках ржавеет нож.


HOw sweet and lovely dost thou make the shame
Which, like a canker in the fragrant rose,
Doth spot the beauty of thy budding name!
О in what sweets dost thou thy sins inclose!
That tongue that tells the story of thy days
(Making lascivious comments on thy sport)
Cannot dispraise, but in a kind of praise,
Naming thy name, blesses an ill report.
О what a mansion have those vices got
Which for their habitation chose out thee,
Where beauty's veil doth cover every blot,
And all things turns to fair that eyes can see!
Take heed (dear heart) of this large privilege:
The hardest knife ill used doth lose its edge.

Сонет XCVI

Судачат – юность грех, твердят – беспутство,
Кто говорит – святое благородство;
Ко всем применено твое искусство:
Ты делаешь прекрасными уродства.
Как перстень, восхищенья недостойный,
На королеве свита почитает,
Все видят твой поступок непристойный,
Но добродетельным воспринимают.
Как волк в ягнёнка хочет превратиться,
Ягнят побольше обмануть, желая!
Как многие могли бы соблазниться,
Когда б надумал соблазнять сверкая!
Будь не таким! Я умилён тобою,
А с тем и репутацией такою.


SOme say thy fault is youth, some wantonness,
Some say thy grace is youth and gentle sport;
Both grace and faults are loved of more and less:
Thou mak'st faults graces that to thee resort.
As on a finger of a throned queen
The basest jewel will be well esteemed,
So are those errors that in thee are seen
To truths translated, and for true things deemed.
How many lambs might the stern wolf betray,
If like a lamb he could his looks translate!
How many gazers mightst thou lead away,
If thou wouldst use the strength of all thy state!
But do not so; I love thee in such sort,
As thou being mine, mine is thy good report.


Холодною зимой разлука стала
О, радость мимолётная моя!
Я замерзал, в округе ночь настала
И обнажилась наготою декабря.
На деле – тёплая осенняя пора
Хранила в изобильи урожая,
Весенний рост осеннего плода,
Как та вдова, рожденье ожидая.
Но мне в потомстве виделись одни
Сироты, что отцов иметь хотели;
Когда с тобою – солнечные дни,
А без тебя – стихают птичьи трели,
О, если тронут пением глухим –
То вянут листья, опасаясь зим.


HOw like a winter hath my absence been
From thee, the pleasure of the fleeting year!
What freezings have I felt, what dark days seen!
What old December's bareness every where!
And yet this time removed was summer's time,
The teeming autumn big with rich increase,
Bearing the wanton burthen of the prime,
Like widowed wombs after their lords' decease:
Yet this abundant issue seem'd to me
But hope of orphans, and unfathered fruit,
For summer and his pleasures wait on thee,
And thou away, the very birds are mute;
Or if they sing, 'tis with so dull a cheer
That leaves look pale, dreading the winter's near.


Февраль с тобою разлучил меня.
Когда ж в апреле пышно-ярком,
Омолодилась талая земля,
И стала плодородию подарком;
Ни пенье птиц, ни аромат цветов,
Своим многообразием цветущим
Во мне не пробудили нежных слов –
Я оставлял их временам грядущим.
Не восхищала лилий белизна,
Не радовал оттенок розы алой,
Поскольку, ненаглядная весна,
Подобие твоей частички малой.
Устал я ждать; зима кругом была,
А часть природы вся тобой цвела.


FRom you have I been absent in the spring,
When proud-pied April (dressed in all his trim)
Hath put a spirit of youth in every thing,
That heavy Saturn laughed and leapt with him.
Yet nor the lays of birds, nor the sweet smell
Of different flowers in odour and in hue,
Could make me any summer's story tell,
Or from their proud lap pluck them where they grew:
Nor did I wonder at the lily's white,
Nor praise the deep vermilion in the rose;
They were but sweet, but figures of delight,
Drawn after you, you pattern of all those.
Yet seemed it winter still, and, you away,
As with your shadow I with these did play.

Сонет XCIX

Так я фиалку раннюю бранил:
«У друга ароматы похищаешь
В дыхании его? Но красок пыл,
Которыми ты щёки украшаешь,
Смущением немножечко сгущаешь».
Я лилии ругал за кражу рук,
За цвет волос душицу обвиняя,
Дрожали розы от любовных мук
Одна стыдливо, белая – страдая.
А третья – обокрала тех двоих,
Дыхание бутоном захватила,
Но в воровстве всех прелестей своих
Лишилась: тля ту розу умертвила.
Море цветов я в жизни повидал
Был цвет у них, который ты отдал.


THe forward violet thus did I chide:
'Sweet thief, whence didst thou steal thy sweet that smells,
If not from my love's breath? The purple pride
Which on thy soft cheek for complexion dwells
In my love's veins thou hast too grossly dyed.
The lily I condemned for thy hand,
And buds of marjoram had stol'n thy hair;
The roses fearfully on thorns did stand,
One blushing shame, another white despair;
A third, nor red nor white, had stol'n of both,
And to his robb'ry had annexed thy breath,
But for his theft in pride of all his growth
A vengeful canker eat him up to death.
More flowers I noted, yet I none could see
But sweet or colour it had stol'n from thee.

Сонет C

Возможно, Муза, бросила меня?
Зачем молчишь, могущество скрывая;
На песнь никчемную жар своего огня
Ты, верно, тратишь, что-то освещая?
Вернись ко мне, обиды все забыв,
Загладив благородными стихами
Наш несерьезный временный разрыв,
Верни творения, потерянные нами.
Проснись ленивая, в лицо любви вглядись:
Нет ли морщин, что вырезало время,
А если есть, прошу, не поленись,
Искорени грядущей смерти семя.
Горячею строкой любовь мою умножь,
Схватив у Времени косу и острый нож.


WHere art thou, Muse, that thou forget'st so long
To speak of that which gives thee all thy might?
Spend'st thou thy fury on some worthless song,
Dark'ning thy pow'r to lend base subjects light?
Return, forgetful Muse, and straight redeem
In gentle numbers time so idly spent;
Sing to the ear that doth thy lays esteem
And gives thy pen both skill and argument.
Rise, resty Muse, my love's sweet face survey,
If Time have any wrinkle graven there;
If any, be a satire to decay,
And make Time's spoils despised every where.
Give my love fame faster than Time wastes life;
So thou prevent'st his scythe and crooked knife.
Категория: Стихотворения Автор: Игорь Тогунов нравится 0   Дата: 25:01:2013

Председатель ОЛРС А.Любченко г.Москва; уч.секретарь С.Гаврилович г.Гродно; лит.редактор-корректор Я.Курилова г.Севастополь; модераторы И.Дадаев г.Грозный, Н.Агафонова г.Москва; админ. сайта А.Вдовиченко. Первый уч.секретарь воссозданного ОЛРС Клеймёнова Р.Н. (1940-2011).

Проект является авторизированным сайтом Общества любителей русской словесности. Тел. +7 495 999-99-33; WhatsApp +7 926 111-11-11; 9999933@mail.ru. Конкурс вконтакте. Сайты региональной общественной организации ОЛРС: krovinka.ru, malek.ru, sverhu.ru