Olrs.ru / Конкурс




забыли пароль ?

Шекспировы сонеты (121-140)

Сонет CXXI

Ты не порочен – кажешься таким:
Как не крути – презренным станешь всё же;
Законным удовольствиям своим
Пожертвуешь – тебя осудят тоже.
Кто право дал, чтобы фальшивый взгляд
Посмел меня судить за увлеченье?
Шпионит тот, кто хуже во сто крат,
И кто считает низким наслажденье.
Я есть, что есть! А тот, кто норовит
Подглядывать, себя же уничтожит;
Я чист морально, их же гнусный вид
Моим поступкам быть судьей не может.
У власти зла они всегда правы,
А вот пороками – как все равны.


TIs better to be vile than vile esteemed,
When not to be receives reproach of being,
And the just pleasure lost, which is so deemed
Not by our feeling but by others' seeing.
For why should others' false adulterate eyes
Give salutation to my sportive blood?
Or on my frailties why are frailer spies,
Which in their wills count bad what I think good?
No, I am that I am, and they that level
At my abuses reckon up their own;
I may be straight though they themselves be bevel;
By their rank thoughts my deeds must not be shown,
Unless this general evil they maintain:
All men are bad and in their badness reign.


Твои заметки помню назубок –
Их смысл в моём сознании хранится:
Оно надёжнее поблекших строк
И даже с веком может породниться.
До той поры пока жизнь не отдам,
Пока я существую для природы –
Ты памятью в меня записан сам,
А сердце – сбережет тебя на годы.
Страниц немного было в книжке той,
Любовь в неё не впишешь, в самом деле,
Я с нею распрощался, но тобой
Наполнен я как книга в высшей мере.
Так создавая запись о тебе,
Воспоминания теряю я в себе.


TTHy gift, thy tables, are within my brain
Full charactered with lasting memory,
Which shall above that idle rank remain
Beyond all date, even to eternity;
Or, at the least, so long as brain and heart
Have faculty by nature to subsist,
Till each to razed oblivion yield his part
Of thee, thy record never can be missed.
That poor retention could not so much hold,
Nor need I tallies thy dear love to score;
Therefore to give them from me was I bold,
To trust those tables that receive thee more:
To keep an adjunct to remember thee
Were to import forgetfulness in me.


Не хвастай время, что себя меняешь:
В новаторстве новейших пирамид,
С размахом возведённых, замечаешь
Забытого преображенный вид.
Век короток, мы часто в восхищенье
От тех вещей, что время дарит нам;
И назначаем новое рожденье
Тому, что устарело по годам.
Историков с тобою обвиняю:
Но восхищаясь сменой дат и лет,
Я хроник скороспелых не читаю –
В них всё обман, да только правды нет.
Только в одном обет на все века:
Я верным буду после и пока.


NO! Time, thou shalt not boast that I do change:
Thy pyramids built up with newer might
To me are nothing novel, nothing strange;
They are but dressings of a former sight.
Our dates are brief, and therefore we admire
What thou dost foist upon us that is old,
And rather make them born to our desire
Than think that we before have heard them told.
Thy registers and thee I both defy,
Not wondering at the present, nor the past,
For thy records, and what we see, doth lie,
Made more or less by thy continual haste.
This I do vow and this shall ever be:
I will be true, despite thy scythe and thee.


И та любовь, рождённая законно,
Негласной прихотью, лишенная отца,
Цвести готова кровно и бескровно
Среди тюльпанов или чабреца;
Без проявления слепого безрассудства,
Ни опозорена помпезностью времен;
Терпеть невзгоды – высшее искусство
Для тех, кто временно от счастья отлучен.
Власть – сущий еретик любви, не боле,
С подручными – калифами на час.
Любовь свободна от любой неволи,
В тепле не млеет и не прячет глаз.
Терплю шутов и время напускное,
Всё говорят одно, а делают иное.


IF my dear love were but the child of state,
It might for Fortune's bastard be unfathered,
As subject to Time's love, or to Time's hate,
Weeds among weeds, or flowers with flowers gathered.
No, it was builded far from accident;
It suffers not in smiling pomp, nor falls
Under the blow of thralled discontent,
Whereto th'inviting time our fashion calls;
It fears not Policy, that heretic,
Which works on leases of short-numb'red hours,
But all alone stands hugely politic,
That it nor grows with heat, nor drowns with show'rs.
To this I witness call the fools of time,
Which die for goodness, who have lived for crime.

Сонет CXXV

Всё ли достойно: скуку прикрывая,
Честь показную внешне отдавать,
Иль вечности фундамент создавая,
Её коротким мигом признавать?
Я видел тех, кто внешне был любезен,
Кто заплатил потерей дорогой
За страсть свою, поскольку вкусом беден,
Кто тратил жизнь на внешний облик свой.
Позволь, твоим быть подданным у сердца
Прими мой скромный, но свободный дар,
Он в вечности не знает изуверца:
Возьми мой пыл, отдай любовный жар.
Хула советчикам! Доверчивость души
В суждениях чужих не сокруши.


WEre't aught to me I bore the canopy,
With my extern the outward honouring,
Or laid great bases for eternity,
Which proves more short than waste or ruining?
Have I not seen dwellers on form and favour
Lose all, and more, by paying too much rent,
For compound sweet forgoing simple savour,
Pitiful thrivers, in their gazing spent?
No, let me be obsequious in thy heart,
And take thou my oblation, poor but free,
Which is not mixed with seconds, knows no art,
But mutual render, only me for thee.
Hence, thou suborned informer! a true soul
When most impeached stands least in thy control.


О, юноша, достойна власть твоя:
Собой, любуясь, Время убиваешь,
Дряхлеет неизбежно жизнь моя,
В своей же – сладострастно расцветаешь.
Когда Природа – разрушениям судья,
Годам твоим препятствует меняться, –
Она тем самым бережет тебя,
Чтоб над часами вечности смеяться.
Страшись Её, доверившись беспечно-
Свои сокровища Она хранит не вечно:
С отсрочкой, отвечая по счетам,
Свой долг тобой оплатит Небесам.
( )
( )


O Thou my lovely boy, who in thy power
Dost hold Time's fickle glass, his sickle, hour;
Who hast by waning grown, and therein show'st
Thy lovers withering as thy sweet self grow'st;
If Nature (sovereign mistress over wrack),
As thou goest onwards still will pluck thee back,
She keeps thee to this purpose, that her skill
May time disgrace, and wretched minutes kill.
Yet fear her, О thou minion of her pleasure,
She may detain, but not still keep, her treasure!
Her audit (though delayed) answered must be,
And her quietus is to render thee.


Историки не любят чёрный цвет,
Считая мрачновато-некрасивым,
Сегодня красотою он воспет,
А красота – суждением фальшивым.
Кому не лень, природе вопреки,
Под маской естественность скрывая,
Вид придают движением руки,
Тем самым, красоту всего лишая.
Как смоль глаза возлюбленной моей,
А вид бровей мне скорбь напоминает
По женщинам, кто, становясь светлей,
Фальшиво красоту приукрашает.
Цвет черных глаз возлюбленной идёт,
Любой промолвит: красоту несёт.


IN the old age black was not counted fair,
Or if it were it bore not beauty's name;
But now is black beauty's successive heir,
And beauty slandered with a bastard shame:
For since each hand hath put on Nature's power,
Fairing the foul with art's false borrowed face,
Sweet beauty hath no name, no holy bower,
But is profaned, if not lives in disgrace.
Therefore my mistress' brows are raven black,
Her eyes so suited, and they mourners seem
At such who not born fair no beauty lack,
Sland'ring creation with a false esteem:
Yet so they mourn, becoming of their woe,
That every tongue says beauty should look so.


Хотя ты музыка, но музыкально руки
Рождают звук из древа инструмента,
И пальцы милые, обожествляя звуки,
Мне тешат слух гармонией момента.
О, этих клавиш бурное стремление
Поцеловать прекрасные ладони!
А губ моих святое нетерпение,
В смущении безрезультатно тонет:
Они готовы ролью поменяться
С прекрасною судьбою древесины;
Твоим прикосновеньем наслаждаться,
В котором даже клавиши невинны.
Раз наглость клавиш в чувственном огне,
Даруй им пальцы, поцелуи – мне.


HOw oft, when thou, my music, music play'st,
Upon that blessed wood whose motion sounds
With thy sweet fingers, when thou gently sway'st
The wiry concord that mine ear confounds,
Do I envy those jacks that nimble leap
To kiss the tender inward of thy hand,
Whilst my poor lips, which should that harvest reap,
At the wood's boldness by thee blushing stand!
To be so tickled, they would change their state
And situation with those dancing chips,
O'er whom thy fingers walk with gentle gait,
Making dead wood more blest than living lips.
Since saucy jacks so happy are in this,
Give them thy fingers, me thy lips to kiss.


Твоя душа в отсутствии стыда –
Основа похоти, она – презренна;
Груба её кровавая среда,
Полна вины, но лживо откровенна;
Её жестокая, неистовая власть
Сведёт с ума любовным песнопеньем:
Проглочена желаемая страсть –
Блаженство завершается паденьем.
Безумство домогательства таит,
Чрезмерность страсти в дело и не в дело,
Едва своим блаженством одарит,
Как сном банальным размягчает тело.
Страсть осуждаю, но блаженству рад,
Как избежать небес, ведущих в ад?


TH'expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action, and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust,
Enjoyed no sooner but despised straight,
Past reason hunted, and no sooner had
Past reason hated as a swallowed bait
On purpose laid to make the taker mad:
Mad in pursuit, and in possession so,
Had, having, and in quest to have, extreme,
A bliss in proof, and proved, a very woe,
Before, a joy proposed, behind, a dream.
All this the world well knows, yet none knows well
To shun the heaven that leads men to this hell.

Сонет CXXX

Моя любовь на солнце не похожа;
Бледней коралла цвет неярких губ,
Смугла, не белоснежна её кожа
И в прядках смоляных – характер крут.
Оттенков много у цветов дамасских:
Цвет щёк её – ни яркость майских роз;
Мир прибывает в ароматах вязких,
Её же запах – он ни с чем не схож.
Люблю внимать её простые речи,
Но музыкой прекрасной им не быть,
Когда любимая идёт навстречу –
С походкою богини не сравнить.
Но красотой всем тем не уступает,
Кто фальшь сравнения покорно принимает.


MY mistress' eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips' red;
If snow be white; why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head.
I have seen roses damasked, red and white,
But no such roses see I in her cheeks,
And in some perfumes is there more delight
Than in the breath that from my mistress reeks.
I love to hear her speak, yet well I know
That music hath a far more pleasing sound;
I grant I never saw a goddess go –
My mistress when she walks treads on the ground.
And yet, by heaven, I think my love as rare
As any she belied with false compare.


Ты деспотичной кажешься чуть-чуть,
Так красота порой высокомерна;
К моей душе прямой ты знаешь путь:
Казаться драгоценной непременно.
Все, кто знаком с тобою, говорят,
Что ты не вызываешь чувство страсти;
Я не могу не верить всем подряд,
Хотя твержу себе: все врут, отчасти.
Весомым подтвержденьем моих слов –
Страдания, в которых получаю
Свидетельства совсем иных основ
И суть твою прекрасною считаю.
Вредишь себе поступками своими:
Дурную славу навлекаешь ими.


THou art as tyrannous, so as thou art,
As those whose beauties proudly make them cruel;
For well thou know'st to my dear doting heart
Thou art the fairest and most precious jewel.
Yet, in good faith, some say that thee behold
Thy face hath not the power to make love groan:
To say they err, I dare not be so bold,
Although I swear it to myself alone.
And, to be sure that is not false I swear,
A thousand groans but thinking on thy face
One on another's neck do witness bear
Thy black is fairest in my judgement's place.
In nothing art thou black save in thy deeds,
And thence this slander as I think proceeds.


Ты даришь взгляд, я этот взгляд – люблю,
Поняв твоё ко мне пренебреженье;
Я в нём твоё сочувствие ловлю:
Твой траур глаз – уловка снисхожденья.
Воистину, предутренней зарей
Не красит солнце так ланиты утра,
И мрачный запад с яркою звездой
В закате дня ведет себя не мудро,
Как ты, когда представишь траур глаз.
Тогда пусть сердце трауром страдает,
Будь в трауре и позже и сейчас:
Пусть всё твоё в нем чёрным обрастает.
Тогда уверую я в траур красоты,
А гадкое – вне этой черноты.


THine eyes I love, and they, as pitying me,
Knowing thy heart torments me with disdain,
Have put on black, and loving mourners be,
Looking with pretty ruth upon my pain.
And truly not the morning sun of heaven
Better becomes the grey cheeks of the east,
Nor that full star that ushers in the even
Doth half that glory to the sober west,
As those two mourning eyes become thy face.
О let it then as well beseem thy heart
To mourn for me, since mourning doth thee grace,
And suit thy pity like in every part.
Then will I swear beauty herself is black,
And all they foul that thy complexion lack.


Браню проступок твой, что так заставил
Страдать меня и друга моего,
Уж лучше бы любимого восславил,
А мучить стал меня лишь одного.
Раздавлен я твоим жестоким взглядом,
Второе «я» присвоено тобой,
Лишен я всех, кто был моей отрадой;
Уйми страданья в пытке той тройной:
Упрячь мой дух в тюрьме своих желаний,
Но сердце друга выкупить позволь;
Хочу я стражем стать его страданий,
Чтоб ты ему не причинила боль.
Но, знаю я, жестока ты порою,
Пока он мой, а я – пленён тобою.


BEshrew that heart that makes my heart to groan
For that deep wound it gives my friend and me!
It's not enough to torture me alone,
But slave to slavery my sweet'st friend must be?
Me from myself thy cruel eye hath taken,
And my next self thou harder hast engrossed:
Of him, myself, and thee, I am forsaken,
A torment thrice threefold thus to be crossed.
Prison my heart in thy steel bosom's ward,
But then my friend's heart let my poor heart bail;
Whoe'er keeps me, let my heart be his guard,
Thou canst not then use rigor in my jail.
And yet thou wilt; for I, being pent in thee,
Perforce am thine, and all that is in me.


Сомнений нет: теперь он точно твой,
Хотя и я заложник этой воли,
Отказываюсь быть самим собой –
Оставь его, не причиняй мне боли.
Но ты слаба, а он свободе – враг,
Ты алчная, он добр и благороден
И за меня рассчитываться рад,
Когда тебе я, может быть, угоден.
Долги, взимая красотой своей,
На всё готова ради страсти новой;
Его ты судишь дерзостью своей,
Меня – своей жестокостью суровой.
С тобою друг, но держишь ты меня:
Сполна он платит, а в неволе я.


SO, now I have confess'd that he is thine,
And I myself am mortgaged to thy will,
Myself I'll forfeit, so that other mine
Thou wilt restore, to be my comfort still:
But thou wilt not, nor he will not be free,
For thou art covetous and he is kind;
He learned but surety-like to write for me
Under that bond that him as fast doth bind.
The statute of thy beauty thou wilt take,
Thou usurer, that put'st forth all to use,
And sue a friend came debtor for my sake;
So him I lose through my unkind abuse.
Him have I lost; thou hast both him and me:
He pays the whole, and yet am I not free.


Влечений много. У тебя – свои:
Желанной быть в Желаниях других.
Приняв иные – оцени мои,
Они достойны прелестей твоих.
Желая, спрячь в желании своём
Моё желание. Что пользы нам от грёз?
Наполнится твой светлый водоём
Прозрачной влагою любовных слёз.
Желаний прошлых ощущая сласть,
Злонравием не оскверни иных,
Добавь меня в Желаемую страсть
Желанием для любящих двоих.
Соединив Желания в одно,
Усилить нам Желания дано.


WHoever hath her wish, thou hast thy Will,
And Will to boot, and Will in overplus;
More than enough am I that vex thee still,
To thy sweet will making addition thus.
Wilt thou, whose will is large and spacious,
Not once vouchsafe to hide my will in thine?
Shall will in others seem right gracious,
And in my will no fair acceptance shine?
The sea, all water, yet receives rain still,
And in abundance addeth to his store;
So thou being rich in Will, add to thy Will
One will of mine, to make thy large Will more.
Let no unkind, no fair beseechers kill;
Think all but one, and me in that one Will.


Иди, не бойся близости моей
Скажи слепой душе: – «Уилл – милей».
Его внимание дозволено тобой
И в этой страсти поступись собой.
Впусти его туда, где ты одна,
Твою любовь заполнит он до дна.
Когда в избытке множество вещей,
Одну теряя, не скорбим по ней.
Среди страстей, Уилла страсть – ничто,
Познав её, не вспоминай про то,
Сомнения свои предполагай
И милое ничто не отторгай.
Доверив имени любовный пыл,
Люби ничто по имени Уилл.


IF thy soul check thee that I come so near,
Swear to thy blind soul that I was thy Will,
And will thy soul knows is admitted there;
Thus far for love, my love-suit, sweet, fulfil.
Will will fulfil the treasure of thy love,
Ay, fill it full with wills, and my will one.
In things of great receipt with ease we prove
Among a number one is reckoned none:
Then in the number let me-pass untold,
Though in thy store's account I one must be;
For nothing hold me, so it please thee hold
That nothing me, a something sweet to thee.
Make but my name thy love, and love that still,
And then thou lovest me for my name is Will.


Тупая страсть, что делаешь со мной:
Того не вижу, что другим доступно:
Они любуются порочной красотой,
И ценят более, что в ней преступно?
Я, сравнивая свой предвзятый взгляд,
С портовым взглядом иноверца,
Понять не в силах: отчего же так
К тебе тянусь, заслышав голос сердца?
И почему сердечностью такой
Польщен сильней, чем нежели другие?
Очами лживыми я упоён тобой:
Скрываешь добродетели гнилые.
Когда достойным обманулся глаз,
Обманываться станет всякий раз.


THou blind fool, Love, what dost thou to mine eyes,
That they behold, and see not what they see?
They know what beauty is, see where it lies,
Yet what the best is take the worst to be.
If eyes, corrupt by over-partial looks,
Be anchored in the bay where all men ride,
Why of eyes' falsehood hast thou forged hooks,
Whereto the judgement of my heart is tied?
Why should my heart think that a several plot,
Which my heart knows the wide world's common place?
Or mine eyes seeing this, say this is not,
To put fair truth upon so foul a face?
In things right true my heart and eyes have erred,
And to this false plague are they now transferred.


Вовсю любимая клянётся, что верна,
Я знаю – лжёт, но притворяюсь мило.
– «Наивен! – верно, думает она,
– Совсем не искушён в проделках мира».
Несведущим считая стариком,
Она мои года перебирает,
Я ж восхищаюсь лживым языком:
Так каждый истину свою скрывает.
Она не признаёт неверности своей,
Я ей не говорю, что стар отчасти,
Мираж доверия – залог любви моей,
Лесть старику – лекарство от несчастья.
Так лжём друг другу, в этом нет вины:
В своих изъянах ложью польщены.


WHen my love swears that she is made of truth,
I do believe her, though I know she lies,
That she might think me some untutored youth,
Unlearned in the world's false subtleties.
Thus vainly thinking that she thinks me young,
Although she knows my days are past the best,
Simply I credit her false-speaking tongue:
On both sides thus is simple truth suppressed.
But wherefore says she not she is unjust?
And wherefore say not I that I am old?
O, love's best habit is in seeming trust,
And age in love loves not t'have years told.
Therefore I lie with her, and she with me,
And in our faults by lies we flattered be.


Обиду причинила мне и боль,
Предательство твоё – на сердце раной,
Словами убедить меня изволь,
Но только не уловкою обманной.
Делись со мной, кто нравится теперь,
Но взгляд дарить иному – опасайся;
А хитрость не к чему тебе, поверь,
Достойно оправдаться постарайся.
Скажи мне так: «Ты знаешь, дорогой,
Внимание иных не трогает нисколько,
Но их участие, прикрыв меня собой,
Других отодвигает, да и только»
Нет, ни к чему всё это говорить,
Когда ты взглядом сможешь убедить.


O Call not me to justify the wrong
That thy unkindness lays upon my heart;
Wound me not with thine eye but with thy tongue;
Use power with power, and slay me not by art.
Tell me thou lov'st elsewhere; but in my sight,
Dear heart, forbear to glance thine eye aside;
What need'st thou wound with cunning when thy might
Is more than my o'erpressed defense can bide?
Let me excuse thee: 'Ah, my love well knows
Her pretty looks have been mine enemies,
And therefore from my face she turns my foes,
That they elsewhere might dart their injuries.'
Yet do not so, but since I am near slain,
Kill me outright with looks, and rid my pain.

Сонет CXL

Будь мудрой, и безжалостно скрывая,
Не унижай призрением меня,
Чтобы слова мои не выдали
Всю боль души, сочувствия моля.
Благоразумной будь. Любви не надо,
Но о любви хотя бы говори;
Так перед смертью светлая отрада
В успокоительном: «Сто лет живи!»
Но если я отчаюсь без поддержки –
Сойду с ума и разум мой больной
Заговорит сомнительно и дерзко,
И станет мир глумиться над тобой,
То посмотри влюблённо на меня,
Пусть даже чувства будут без огня.


BE wise as thou art cruel, do not press
My tongue-tied patience with too much disdain,
Lest sorrow lend me words, and words express
The manner of my pity-wanting pain.
If I might teach thee wit, better it were,
Though not to love, yet, love, to tell me so –
As testy sick men, when their deaths be near,
No news but health from their physicians know.
For if I should despair, I should grow mad,
And in my madness might speak ill of thee;
Now this ill-wresting world is grown so bad,
Mad slanderers by mad ears believed be,
That I may not be so, nor thou belied,
Bear thine eyes straight, though thy proud heart go wide.
Категория: Стихотворения Автор: Игорь Тогунов нравится 0   Дата: 25:01:2013

Председатель ОЛРС А.Любченко г.Москва; уч.секретарь С.Гаврилович г.Гродно; лит.редактор-корректор Я.Курилова г.Севастополь; модераторы И.Дадаев г.Грозный, Н.Агафонова г.Москва; админ. сайта А.Вдовиченко. Первый уч.секретарь воссозданного ОЛРС Клеймёнова Р.Н. (1940-2011).

Проект является авторизированным сайтом Общества любителей русской словесности. Тел. +7 495 999-99-33; WhatsApp +7 926 111-11-11; 9999933@mail.ru. Конкурс вконтакте. Сайты региональной общественной организации ОЛРС: krovinka.ru, malek.ru, sverhu.ru